[alastor]

Сказка №44
В этот день обнаружилось, что льды и снега не вечны, а природа не терпит растительной пустоты долее определенного времени.
— Верба,- сказал царь довольно умильным для абсолютного самодержца голосом,- Распускается, матушка! Того гляди, опять с весной нынче будем!
— Коты вон тоже пораспускались. Орут, будто нанятые. Того гляди, мишек в берлогах раньше сроку разбудят,- сказал шут, и на этом обсуждение сезонных изменений закончилось. С тем, чтобы начаться обсуждению совсем иных дел.
— Эх, нападение бы внезапное учинить! — мечтательно сказал царь.- Ополченьице невеликое бы собрать да границу у реки через мосток перейти. Да по-пластунски на лыжах в гору. Да перебежками по улицам на коньках. При хорошей-то подготовке — полдня на всю оккупацию. Глазом тока моргнут, глядь — а царь-то у их уже импортный.
Шуту хорошо было знакомо такое умонастроение государя. С приходом весны в возбуждение приходили не только коты и кошки. Облеченные властью коронованные особы также ощущали в себе некоторое брожение соков. И тоже чего-то смутно очень желали. Обычно чего-нибудь конно-пехотного с артиллерией на чужой территории. Наименее воинственные государи ограничивались учениями да смотрами, а наиболее...
— Второму полку задача — кузницей овладеть! Дабы для партизан вероятных оружия оттелева не добылось! — голос государя был столь звонок, а речь столь быстра, что шут вздрогнул. И покосился на пограничную сторожку сопредельного государства — не слыхали ли. Но там, слава Господу, не слыхали. Более того, так храпели, что подрагивала на крыше труба. А государь скрипнул валенками по снегу и нервно стряхнул снег же с усов. В голове его уже кипела мощная штабная работа. Отголоски которой вылетали изо рта в виде сбивчивых и коротких тирад.
— Четыре штурмовые колонны повзводно на санках с горки... Заслон сминаем... Из пушки орденами по переднему краю — пускай добудут... Казармы захватываем с маху, склады — с лету, а сам дворец — с ходу через окошки и трубы. За поимку царя — ежедневная пенсия в размере двух ежемесячных...
Шут пукнул. Должность позволяла ему многое из того, что обычные нормальные люди на людях не творят. Особенности его организма допускали при этом несколько большие нагрузки, чем может выдержать обычное нетренированное гузно. А серьезность момента, исходя из опыта, была столь велика, что отвлечь государя от почти уже принятого решения можно было только очень оригинальным и исключительно сильным средством.
Царь упал. Такого звона в ушах слышать ему сроду не приходилось. Разве что после давней контузии во время новогоднего фейерверка, когда сразу три бочки пороха почему-то не дождались полуночи и грохнули посреди площади без пяти. Чудом никого не убило, лишь боярам разметало бороды так, что почтенные мужи стали похожи на шерстяные клубки с глазами.
С дальней ели беззвучно ссыпался снег. На противоположной стороне ударная волна согнула тоненькую березку и навсегда сделала заиками и мышковавшую под нею лису, и трусящих под снегом мышей.
Издали от дворца уже бежал народ и слышались тревожные крики, а государь все лежал в снегу, вытаивая лбом округлое углубление. Шуба на нем завернулась самым постыдным образом, обнажив весьма зимние, с густым начесом, портки. Мыслей в царской голове не было ни одной. Было лишь осознание того, что существуют в мире такие силы, с которыми может сравниться лишь только Божья.
— А то пойдем... Медком полечимся. Бражечкой. А то живот с утра что-то пучит,- раздался рядом знакомый голос. Царь обернулся. Шут стоял, несколько скособочась и подрагивая спиной. Но говорил спокойно и внятно.
— Прям такого легкого поведения организмик-то мой сегодня... Ветреник, одно слово. Ты уж извини, надежа. Коль испужал тебя. Надо, поди, бадану-корню, что-ли, попить...
Царь встал, и они пошли назад, ко дворцу. Навстречу бегущим людям. Которым следовало сказать, что мартовская гроза — штука редкая, но возможная. Слава угодникам, более возможная, чем мартовская война.


Сказка №45
В этот день, как и во многие до него, ничего существенного не случилось. Разве что погода выдалась на диво ясной и на радость сухой. В укромных местах стоически дотаивал грязный, как намеренья скотоложца, снег. Вороны на деревьях громко обсуждали свои по большей части незаконные воровские дела. Коты грелись на солнышке, вспоминая недавно прошедший март и свои личные за данный период времени достижения. Государь же с присными, облаченными в одинаковые синие халаты, решительно и деятельно боролся за чистоту.
— ... ибо субботник есть не только что проведение времени в бесплатном ненаемном труде, но и в целом а также где-то в общем деятельное превзойдение собственной архилености! Потому как не за награду и не из страха ради работаем, а по зову осознанной необходимости чистоты.
Наклоняясь за мусором отнюдь не реже других, государь одновременно читал исполненную личного убеждения лекцию о пользе труда.
— Человек как нравственно-моральное существо завсегда должон окружать свое бытие не токмо и не стокмо жизненными удобствами, скока бережливо сберегать то, чем от зверства фаунического отличен. А именно ...
Государь задумался в неудобной позе. Правая рука его в садовой перчатке сжимала ручку наполненного прелыми листьями ведра. Левая самостоятельно, но несколько бесцельно шарила по мокрой земле. Меланхолический шут, занятый скорее укаблучиванием пространства, чем его очищением, выразил свое, несколько отличное мнение.
— А я так думаю, надежа, что мусорить надо меньше. Ты вон по осени конфетных оберточек нашвырял, а теперь спину ломишь, сбираючи. Да еще, понимаешь, философа по капле из себя давишь. Вместо чтоб просто-напросто не сорить.
— Это ты лучше к себе с воззванием обратись! — ответствовал ему царь, — Окурок-то чей вон в кусту валяется? Что-ли мой? Дак вроде я в табачном дымлении не замечен. По детству пробовал, каюсь, за что детским же троном по выпуклым местам был отхожен. А боле не пробовал. Так что, как говорится, на себя, кума, вылупись...
— Да будет вам! — вмешалась царица. Привычная к однообразному труду, она работала ловко и эффективно. В отличие от царевны, которую сильно отвлекало пение птиц и яркая синева неба. И в отличие от бояр, которые больше охали, чем утруждались, и чаще приседали, чем нагибались.
Затем был обед, малопримечательный в смысле поданных блюд и довольно бледный в отношении застольных бесед. Разве что государь, допивая редечный сок, заметил, что употребление данного напитка есть ни что иное как оральная клизма, а потому должна быть запрещена Гаагской конвенцией. Потому что, как он сказал, введение витаминов в организм через "не хочу" угнетает личность, а также прованивает и без того душную атмосферу ротовой полости человека. На что царицей было отвечено, что коли так, то в следующий раз сок будет подан не редечный, а березовый из поленьев. К чему шут тут же присовокупил свое мнение о том, что и блины в таком случае проще не жарить, а собирать в поле. И пространно, с удивительным знанием тонкостей, рассмотрел преимущества бычьих перед коровьими. После чего впечатлительная царевна, покидая помещение, ошиблась и отодвинула не свой стул, а всеобщий стол вместе со всеми за ним сидящими.
А потом был отдых. А потом полдник. А потом день плавно перетек в вечер и завершился. Не оставив в истории ни следа.


Сказка №46
В это утро весьма хороши были птички. Вдохновленные чудесной погодой, они не только исполнили хором весь свой песенный репертуар, но и сплясали на ветках, и даже чуть-чуть полетали строем. Его величество, понаблюдав и послушав, изрядно восхитился и повелел отблагодарить крылатых созданий новым скворечником.
— Чтобы, слышь, двухэтажный! Четырехкомнатный! На восемь ихних персон. Чтобы к вечеру вон на тем дереве виселся и положительные чувства будил, — повелел государь неспешному плотнику. Который при всей неспешности был, однако, настолько профессионален, что мог бы, в отличие от известного шарманщика, выстругать Буратино с завязанными глазами всего за пятнадцать минут и гораздо лучшего качества.
— И лесенку прибить не забудь! — наставил его шут, — Дабы пингвины нелетающие тоже воспользоваться бы смогли. Ежели вдруг придут. А чтобы пришли, дощечку с объявлением пригвозди. Мол, завсегда ждем и искренне рады видеть.
— Тебе бы тока юродничать, — сказал царь. И был прав.
— А тебе бы тока распоряжаться. Что рот ни раскроешь — то те указ, эдикт аль булла какая повылезет. Позавчерася вон скока их таких отменять-то пришлось!
Шут был даже более прав, чем царь. Его величество в отдании приказаний бывал иногда непоследователен и чрезмерен. Поэтому через равные промежутки времени созывалась специальная коррекционная дума, на которой кое-какие из царских повелений самим же царем дезавуировались. К чести последнего, таковых повелений все же было обычно менее половины.
— Это ж надо было додуматься — запретить лосям скидывать рога на проезжую часть! Да еще кажного лося лично об этом оповестить. Они ж там в лесу до сих пор хохочут! А перепись мух? А указ о всеобщем одновременном тройном прыжке? Запамятовал?
В самом деле, очень многие из своих повелений государь забывал буквально через минуту. Тем ужаснее было слушать о них из чужих уст спустя время. Некоторые бывали столь нелепы, что с коррекционной думы его величество являлся от стыда даже не красный, а иссиня-фиолетовый.
Однако стыд — вещь нестойкая, а справедливость — штука непростая и довольно колючая. Государь, привычно покраснев, все-таки нашел, чем ответить.
— На себя бы почаще пялился, саблезубр беловежский! Ты-то что, образец образцовый что-ли?!
И длинной прицельной скороговоркой его величество живо припомнил его смешнейшеству целую уйму ляпсусов, ошибок и бездарных шуток, допущенных последним за истекший период. К которым, в частности, относилось не вполне удачное юмористическое замечание по поводу сколиоза ног супруги голландского посла. Посол, слава Богу, не понял. Хотя сделал вид, что не расслышал. Также царем была помянута не менее сомнительная шутка насчет личной жизни архимандрита. Который, по словам шута, как-то уж слишком много времени отдавал пчеловодству. И, по этим же дурацким словам, наверняка имел особые отношения с некоторыми из наиболее крупных пчел. Конечно же, царь припомнил и совсем уже скандальную историю с игрушечным луком, из коего не особенно трезвый шут пытался попасть в царевну. Чтобы, как выяснилось на конюшне, превратить ее обратно в лягушку. Данный случай был памятен также тем, что дознание, суд и казнь проводила сама царевна, девица обычно благонамеренная и нечеловечески добрая. Шут был трижды вдарен по пьяной башке собственным бубном, дважды облит ледяной водой и посажен худым своим задом в толстый слой чужого помета. После чего царевна, которой стрела с присоской испортила лицевую живопись и сложную праздничную прическу, вполне доказательно обозвала шута странствующим говнюком, ушла и дулась еще более двух недель.
-Мир!- первым предложил шут, выслушав царскую отповедь. Государь, пожевав губы, нехотя кивнул. Он вспомнил еще случай с пробкой, когда шут, откупоривая шампанское, снова не удержался от стрелецких замашек, метко прицелился и попал архимандриту в кадило. Освящали новый амбар, построенный ввиду прогнозов на гомерический урожай. Однако большого урожая не собралось, а амбар сгорел в считанные минуты, ибо угли в высыпавшемся кадиле были жаркие. Правда, тут же государь припомнил и себя, заливающего возникший пожар из ведра. С водкой. Каковая приготовлена была для совсем иных целей.
-А пойдем, Сеня, выпьем! — сказал царь с непонятным каким-то выражением в голосе. И, словно что-то преодолев, добавил :
— Чайку.


Сказка №47
Этот день так и не выделился бы чем-то особенным в череде таких же других, если бы наконец не добрался до царства приглашенный еще в прошлом году певец. Царь заплатил за концерт по почте вперед, подождал да забыл.
— Укрались они кем-то, денежки-т наши! — только и посетовал в прошлом году государь. Артистов, певцов и вообще, как он говорил, "людей с искусственным интеллектом", царь жаловал. И приглашал отовсюду. Однако часто бывали накладки, и вместо выписанного вальяжного роскошного тенора приезжал психованный укротитель улиток, а вместо женщины-змеи — мужчина-лилипут с куплетами и баяном. В этот же раз почта сработала хоть и скандально медленно, но все ж верно. Певец приехал. Вернее, пришел пешком на старом осле. Смотал с головы грязную дорожную чалму, намотал бархатную концертную. Достал зеркальце, посмотрел себе в горло. Вытащил из пыльного хурджина инструмент. Глянул на собравшихся зрителей.
— Эй, люди добри! Вас у кто-нибудь леска есть?
Сбегали, принесли. Натянул. Закрепил. Сел прямо на дорогу, закрыл глаза. Очень-очень долго молчал.
— Это, поди, вовсе и не певец, — подумал вслух шут,- Молчит ведь. Это, поди, йог индейский какой-нибудь. Они по году так сидеть могут. Потом кланяются и уходят. Восток. Нам этого не понять.
— А балалайка ему на что?- спросил царь.
— Дутар. — сказала информированная царевна.
— Дутар у татар! — сказала царица. Все помолчали, пытаясь понять, скаламбурила она или выругалась.
— Из Азии он! — вспомнил царь,- Не помню тока из какой. Из Задней ли, из Передней... Певец-натуралист. Точно. Он.
— Натуралист? Это как? — спросила царица.
— Это так... — ответил шут, заплевывая цыгарку,- Это, твое дамское величество, такое искусство, когда не голос у его, а душа поет. В натуре. И не наружу, а внутрь. Поэтому другим ничего не слыхать. Разве тока если ухом припасть.
Все покачали головами и с возрастающим сомнением поглядели на гостя. Тот сидел с закрытыми глазами нем и недвижим.
— А может... — государю, что случалось не часто, не дали договорить. Певец резко вскинул голову и запел. Вернее, закричал пронзительным голосом безо всякой мелодии. Если не считать таковой звуки лески на обшарпанном инструменте. Песня его была непривычна для уха, неожиданна для ума и непонятна местами, видимо, даже и ему самому. И еще была она невероятно длинна.
— Вай-й-й-й-й-й, билят, билят, билят, биля-а-а-а-а-ат!?
Гиде тока не был я, не ходил я, не был!?
Самарканд, Бухара, Ташкент, Долгопрудный бы-ы-л!?
Владивосток челнок Хоккайдо гашиш зиндан се-е-ел!?
Аляска снег лыжи от белый медведь бежа-а-ал!?
Следовой полоса контрольный от погрансобака тика-а-а-а-а-а-ал!
Билят, билят, билят, виза не-е-е-е-ет!?
Много разный всякий люди глаза смотреле-е-ел!?
Один плохой люди "Стой, кто идет?" сказа-а-а-ал!?
Ай, зачем не слышал?! Билят, билят, билят, ой!?
Чхучхара, мхучкара, меня кушал мошкара!?
Меня кушал волк в лесу, как собака колбасу!?
Ой, бой, я живой! И пою, как надувной!?
Заяц поезд вместе с осел я се-е-е-е-ел!?
Контролер мне дубинка побить хоте-е-е-ел!?
Я на красный рычаг сразу тогда висе-е-ел!?
В речка с моста вместе с осел лете-е-ел!?
Лодка меня тогда подобрал рыба-а-а-ак!?
Только не отпускал он за просто та-а-ак!?
Много нам в оба морда кидал кула-а-ак!?
Чтобы с моста не прыгал мы как дура-а-ак!?
Потом нас обои ночью поймал патру-у-у-уль!?
А у нас документы нет, только в кармане ду-у-уль!?
А у них, спасибо Аллах, нету с собою пу-у-уль!?
Отпустили нас, тока дали чуть-чуть пенду-у-у-уль!?
Чхучкара, мхучкара, завтра лучше, чем вчера!?
Не боюсь я ничего, кроме морда своего!?
Ой, фай, посмотри! Мои уши целых три!?
А потом чтобы кушать я вагон разгружа-а-ал!?
А ишак мой осел козел на спине лежа-а-ал!?
Прям не знаю, за кого он мене держа-а-ал!?
Пусть бы мама его обратно в себе рожа-а-ал!?
И тогда я сказал "Прощай, белый све-е-е-е-ет!?
На тебе совсем билят уже правда не-е-е-е-ет!?
Лучше я повешаюсь, как жаке-е-е-е-ет!"?
Но мене от веревка спасал сосе-е-е-е-ед...

Песня, вопреки ожиданиям, не закончилась и к полуночи. Только голос певца слегка охрип да девять раз рвалась леска. Царь из вежливости ушел последним, оставив рядом с поющим толстенький кошелек. И заснул еще на пути к кровати. Вздохнув перед этим и сказав сам себе :
— Искусство, билят, должно принадлежать народу! А не мне. Я в нем, честно говоря, ни хренасеньки не понимаю...