Сказка №48
В этот день всем двором высаживали по клумбам цветы, поэтому главным действующим лицом истории временно обозначилась государыня. Прижимая к груди хлипкие саженцы, она командовала и распоряжалась не хуже заправского гауляйтера.
— Дунька! Куды флоксус веникус тащишь?! Не туды! Вон туды тащи, куды Манька эксгибискус голус несет!
— Матвей! Ты что, мать и мачеху твою пестиком об бутон, не видишь, что-ли?! Лапоть с грядки-то убери! Не топчи! Ты ж не хоронишь их, а сажаешь!
— Феклуша! Луночку мне поглыбже спроворь. Каку-каку... Таку! Шириной в три хрю и длиной в ку-ку! Сама, что-ль, не знаешь!
Под неожиданно жестким управлением государыни суетливая дворня довольно быстро превратилась в слаженное подразделение, которое весьма высокими темпами стало озеленять пространство перед дворцом. Царь и шут, понаблюдав издали и подивившись матушкиной хватке, тихонько отчалили в неизвестном направлении. С тем, чтобы через большой промежуток времени материализоваться посреди архимандритовой пасеки.
— Здрав буди, твое святородие! — громко крикнул царь в волосатый рупор своих ладоней. И прислушался. Архимандрит все свободное время возился с пчелами и даже, бывало, ночевал на охапке травы меж ульев. Поэтому стучаться в дверь дома было без пользы. Однако ж согбенная архимандритова спина нигде не выпрямилась, и клекочущий его голос не обозначился.
— Спит, поди,- предположил шут,- В его возрасте опосля минуты работы двое суток отдыху полагается.
— Аль на свечфабрику поехал, воску им отвезти...
Крикнув еще пару раз, царь и шут прошли к дому. Постучали. Никто не вышел и не ответил.
— А фабрика-то закрыта, — припомнил вдруг шут,- На реконструкцию. Окромя церковных, мирские свечи выпускать собираются. Которые вставляют, не поджигая.
Подумав, царь толкнул незапертую дверь и вошел. В доме никого не было. А также ничего. Ровным счетом. Даже мебели и гвоздиков для икон. Пусто. Тихо. И никаких следов многолетнего житейского пребывания священной особы. Абсолютно чистая пустота. Даже пол блестел так, словно его только что вымыли.
— Вот так да! — выдохнул царь.
— Дела-а-а... — подивился, войдя, и шут.
— Что за хрень? — царь схватился за бороду, словно за рычаг, приводящий голову в действие.
— Сбежал? Аль украли? — шут снял колпак и взъерошил слипшиеся свои волосы.
Постояв немного и поглазев, они заспешили обратно. На ходу обмениваясь репликами насчет того, следует ли содержать происшедшее в тайне или, наоборот, кликнуть клич о розыске по стране. Уже вбегая во дворец, договорились пока молчать. И искать исчезнувшего архимандрита специальными средствами.
Сказка №49
Этот вечер выдался на редкость тревожен и нелегок для всех. Все, начиная от последнего подмастерья штопальщика носков и кончая первыми лицами государства, находились в состоянии, близком к панике. Его святородие архимандрит, оплот веры и пастырь пастырей, пропал. Потерялся, словно малек в окияне-море. Сгинул, будто сахаринка в чаю. Исчез, как бодун от ведра рассола. Как и всякую другую, эту тайну государь содержал в себе очень недолго. Около минуты после словесного уговора. По истечении которой тут же выболтал все усталой царице. Которая, моя испачканные землей руки, промолвила :
— Да ну мало ли... Мож, отъехал куды на отдых.
— Ды какой тебе отдых! У его ж эта... Пчелодойный сезон в разгаре! Там эта... Самцевание матки! Сотострой в апогее!
Государь разволновался до такой степени, что борода его распушилась и утратила всякие очертания. Издали он стал похож на возбужденного дикобраза, а вблизи — на возбужденного же лишенного флейты Фавна.
— Настоечки травной выпей. Найдется он, не денется никуды. — сказала царица. Но лишь только еще более взволновала царя. Ибо травная настойка была приготовляема для дворцовых нужд именно архимандритом.
— Тотальный розыск объявить надо,- высказался шут.- А также всеобщий мозговой штурм. Одна голова, как говорится, неплохо, а полторы все же лучше. Думу созывай, батюшка. Вопросец-то окромя всего политический...
Экстренная дума собралась быстро. И столь же быстро приняла меры. По всему государству пущены были глашатаи с призывом к народу самостоятельно искать архипастыря. На колокольни и смотровые пограничные вышки резво полезли дальнозоркие и ушастые молодцы. А стража, отложив пики, занялась довольно редким делом — прочесыванием страны сотка за соткой. Во дворце же большие и малые умы совместно напряглись и выдали массу различных предположений.
— Сбежал. Величеству твоему с ворогом изменил и сбег. — высказался неродовитый, но с большими в любое время дня планами боярин. Измену он привык подозревать и искать везде, включая собственные волосяные покровы.
— Разбойники напали. Имущество пограбили, самого увели. За выкуп. — выразил свое мнение другой боярин. Его мечтой было создание и возглавление уголовно-розыскной службы. Для чего не хватало лишь малости — должного уровня правонарушений в стране.
— Может, с деньгами церковными что не так? — предположил казначей,- Может, чего где пропало, а он спужался и в бега кинулся. Батюшек бы созвать. Да аудитором временно меня бы назначить. Проверил бы. Истина, она ведь часто меж двух монеток запрятана.
— Погиб. В бою, — отрывисто доложил свое мнение воевода. Мужчина он был незатейливый и прямой. И чего никогда не мог терпеть, так это более одного мнения по любому вопросу. — Раз в строю нету — значит нету нигде. Значит, погиб. Надо почтить вставанием.
Его никто не поддержал. Царь, оглядев присутствующих и убедившись, что других мнений нет, резюмировал :
— Хреново. Значит, украл деньги, сбежал и в бою с разбойниками погиб. Крепкая версия. Хотя, другой, впрочем, нетути. Ладно. Зовите батюшек. Послушаем, чего они скажут.
Длинной вереницей вошло приглашенное заранее духовенство. Принесло с собой запах ладана, шорох длинных одежд и общее выражение профессиональной кротости на упитанных лицах. И никаких мнений. Только вздохи, пожимание плечами да переминание с ноги на ногу. В силу разных причин архимандрит не пользовался среди коллег всеобщей любовью. В том числе потому, что требовал слишком тщательного контроля за церковными кружками и не поощрял попыток превращения обрядов в бытовые услуги. Отмолчавшись, духовенство ушло.
— Божьи голуби. Один голубей другого... — со странным выраженьем лица сказал шут. Ему иногда дозволялось говорить странно и непонятно.
— Беда. — сказал царь. Без всякого выражения. Среди всех знакомых лишь пару человек он мог бы назвать настоящими своими друзьями. И одним из них был тот, которого сейчас не было.
Сказка №50
Утро этого дня не принесло ничего нового в деле с исчезновением архимандрита. Поисковые группы одна за другой возвращались ни с чем. Царь сбился с ног и слегка съехал менталитетом, отдавая приказы и изыскивая причины. Хмурый шут ходил с отстегнутыми бубенцами. Царица печалилась. Царевна утешала ее подручными средствами.
И лишь после обеда, во время которого больше ковыряли вилками, чем вкушали, забрезжил маленький свет надежды. Стражники привели какого-то мужика, Который то ли что-то знал или слышал, то ли где-то как-то каким-то боком...
— ...Говори! — приказал, царь, едва мужика ввели и бухнули на колени пред троном. Мужик сильно впечатлился царским ликом, голосом и, икнув, пощупал свои портки.
— Ты, величество, смирнее с им говори. А то он со страху-то протечет.- посоветовал шут и, обращаясь к мужику, ласково вопросил :
-Доклади-ка, мил человечек, чего знаешь. Ежели помимо правды не сбрешешь — его величество царское денежный гостинец тебе пожалуют. Говори, не бойся. Мы тебя не обидим.
— Дак оно зачем нам брехать...- мужичонко тут же, с полным поворотом на все сто восемьдесят, картинно и театрально обиделся,- Не Брехаловы мы фамилием! И не Врухины! Простигосподев я Игнатий, земляных дел копатель. Канавщики мы. В четвертом поколении честно роем и зарываем. А что до его святородия, дак с утра его повидамши. Обоими вот этими двумями глазами.
— Где?! — вскричал, не утерпев, царь. И еще минут пятнадцать ушло на то, чтобы поднять мужика с пола и успокоить. Государь бывал страшен не только в гневе, но и в некоторых других своих проявлениях.
— Дак на пасеке у себя. Промежду ульев там шарился. Ходил, тоись. Обыкновенно. Как всегда, так и седни. Я мимо шел, видел.
Вскочив на неседланного коня с неподходящей ни летам, ни званию резвостью, государь ускакал так быстро, что за ним едва поспевал звук копыт. Следом за ним выехал шут. И спустя короткое время коллизия разрешилась.
А было так. Известный своим пристрастием к пчеловодству, архимандрит со временем стал не только большим профессионалом, но даже и вполне серьезным ученым. За границей под псевдонимами выходили его статьи в специальных журналах. Некоторые, такие как "Причины крыльевой хромоты" и "Особенности роения на ветру" нашумели и стали поводом для наград. Но пытливый ум изыскателя не ограничился наблюдением и анализом. Его научное святородие решил поставить эксперимент на себе.
— Ну, навроде как лекаря оспу-то себе прививали. Чтоб, значит, лично проникнуть в исследуемый процесс. — говорил найденный архимандрит шуту и царю. Они сидели втроем в его доме и угощались медами. Царь, словно в чем-то убеждаясь, то и дело трогал архимандрита за рукав, а шут ухмылялся. В доме архимандрита все было по-прежнему. Даже вернулись соринки, долженствующие быть на полу. — Во-от... А то гудят себе да летают, а психологии ихней никто не знает. Никто! А ить пчела — она же как человек! В смысле тоись, в труде проводит всю жизнь. И неплохо бы узнать, отчего оно так. Отчего не спит по все дни, хотя есть где. И не спивается, хотя очень есть чем. Ну, вот, понимаешь, я и залез...
И архимандрит рассказал, как выстроил улей больших размеров и в нем поселился. Временно. Для чистоты эксперимента перенес все свои манатки туда, чтобы не заходить более в людское жилье, надел желтую полосатую робу и прицепил слюдяные крылья.
— Ну, с ими не полетаешь, конечно. Но крылатым созданием себя чувствуешь. И говорить себе запретил. Только гудеть. И в мыслях ограничился. Чтобы только о цветах да о сотах. А про футбол чтоб не думать. Пчелы, они же про футбол-то не знают...
И проник-таки его святородие во многие пчелиные тайны. Посидел сутки в тесном деревянном улье, покружил с развернутыми слюдяными крыльями над поляной. Многое понял научно важное и материалы для целой серии статей приготовил. А когда шут с царем приходили, то он их слышал. Выйти только не мог из улья. Потому что прилетели к нему в новый улей любопытные пчелы и сами с удивлением его изучали. И кричать ему несподручно было. Потому что и покусать бы могли. Так что приходилось тихо гудеть и крыльями шелестеть. По-научному "мимикрия" называется. Сутки целые просидел. Пока пчелки не убедились, что улей занят мирным коллегой-мутантом, а им не подходит ввиду слишком больших размеров.
— Монографию теперь напишу! — сказал довольный архимандрит,- Именоваться будет "Свой среди жужжих". Или "Как мы хорошо погудели".
И он налил себе и всем до краев. Крепкого старого душистого меду. Который его обожаемые подопечные всего лишь производили. А с толком и с чувством употреблять так и не научились.
Сказка №51
Вчерашним вечером, под самую уже занавеску, когда взбивались последние подушки и задергивались первые шторы, царю неожиданно вдруг припомнилось, что не сделано еще одно дело.
— Стоп-машина! — садясь в кровати, скомандовал его величество государь дядьке-щекотуну, который уже было собрался на ночь глядя порадовать царевы пятки древним своим искусством. Затем его величество встал. Затем снова оделся. Затем прошел в каморку к шуту и недолго с ним о чем-то шептался. Спустя еще какое-то время тихо отворилась и затворилась входная дверь и два укутанных существа заскрипели валенками по укатанной санями дороге.
А в эти же минуты неподалеку, в курной крестьянской избе под заваленной снегом крышей, полусонный архимандрит с кряхтением склонялся над своим саквояжем. В котором было все необходимое для скорого отпущения грехов и облегчения последнего человеческого путешествия. Сам новопреставляющийся, белея в сумраке бородой, лежал на широкой лавке с герметически закрытыми веками.
Архимандрит вынул из саквояжа нечто старинное, потемневшее, о восьми концах и толстой цепи. Старик, не раскрывая глаз, улыбнулся.
— Хороший был парень, — сказал он. — Добрый.
— Что? Кто? — царапая крестом по полу, спросил священнослужитель. Старик не ответил. Словно вспоминая что-то, он поднес высохшую руку ко лбу. Опять улыбнулся.
— Только народился — пришли к нему... А он спит, голубчик, личико сморщенное, немудреное... Кабы точно не знали, так и не поверили бы...
— Чего? — спросил его святородие, с немалым трудом выпрямляясь и держа в руке очередной нужный ему предмет.
— Ясельки-то трухлявые, старые, с каждой щелочки ветер дует... Холодно, темно, осел стоит рядом, сено свое жует... А мы дары ему принесли. Мальчонке. Чушь всякую. А надо-то было одежонки детской поболе...
Архимандрит, вздохнув, посмотрел на старика с сожалением. За свою долгую жизнь он немало слышал умных речей и бреда. И немало раз был свидетелем того, как одно мешалось с другим перед наступлением вечной немоты.
— Идет! — вдруг сказал старик. И опять улыбнулся. — Тоже мужичонко-то неплохой. Глупый, а не дурак. Дурацкий, а не глупец. Памятливый. Сказывал ему, чтоб до полночи приходил. Эх, цари, цари...
Его святородие архимандрит, вооружившись наконец всем, приступил к своему печальному, но важному делу. Нахождение преставляющегося в бреду упростило ему задачу. Он забормотал по памяти нараспев. И принялся осенять. И все это делал так споро, уверенно и привычно, что даже не обращал внимания, как мысленно мусолит пальцы и перелистывает страницы. А белобородый старик, не открывая глаз, что-то нес о каком-то одному ему ведомом Сашке, которому батька его Филипп хорошее хозяйство оставил, а тот его не только не загнобил, но аж до самой Индии огородную межу доволок. Вспоминал какого-то многоженца Ваньку, который супругу верную отравил, и боярам головы для физзарядки рубил, и много другого народа прочего поизвел, а ему за это в ножки все кланялись и за живого бога держали, а он сына единокровного насмерть посохом уходил, и почитать его еще больше стали. Бормотал еще что-то про какую то звезду, какую-то полынь и про быль какую-то черную.
Дверь избушки завизжала и отворилась. Покрытый снегом государь вошел первым и задел меховым плечом за косяк. За ним появился и стукнулся лбом весьма утепленный шут. Государь невнятно ругнулся, а шут жалобно зазвенел покрытым инеем бубенцом.
— Здорово были, парнишки! — ясным и громким голосом сказал вдруг старик. Глаза его открылись, засветившись большим умом и здоровьем. Он сел на лавке и похлопал изумившегося архимандрита по плечу. — Спасибо за службу, святой отец. Отложим пока агонию...
Царь понятия не имел, что делать, ежели умирающий лично встречает пришедших попрощаться и жмет руку с такою силой, что трещат пальцы. Архимандрит, при всем своем опыте, понятия не имел, как быть, ежели отходящий в лучший мир старичок вдруг перестает отходить и, обретя румянец, с двух саженей легко задувает предназначенную ему в холодные руки свечу. Шут, в свою очередь, тоже был немного растерян. Поэтому сел?а) не спросясь?б) мимо лавки?в) прямо на умывающуюся кошку. Которая, однако, не заорала, а моментально сплющилась и неторопливо стекла в щель между досками пола. Приблизительно в то же самое время длинная отполированная лавка, сделавшись на мгновение невысокой каурой лошадью, скакнула к гостям и удивительно ловко определилась им под зады. Ну и в ближнем заиндевелом окне промаячил некто, протянувший сквозь стекло руку и подавший царю стакан.
— Хлебни-кося с холодка, — сказал старик. Стакан в царевой руке раздвоился, и производная его тут же оказалась в рефлекторно протянутой шутовской руке. — И ты, друже, пивни. А тебе, святой отец, при исполнении не положено. Садитесь все. О деле потолковать надо...
... Когда, уяснив наконец главное и определившись в деталях, собрались уже расходиться, государь, человек ответственный и в каком-то смысле казенный, спросил волхва, что делать с его избой.
— А ничего. Не дура. Сама о себе позаботится. — не оборачиваясь, отвечал тот. Без всяких заклинаний и приговоров он кидал в гудящую печку какие-то бумаги, свитки и берестяные куски.
— Архивчик-то... — немного осмелев, сказал царь, — Государству бы, что-ли, сдал...
Сидящий рядом архимандрит больно наступил ему на ногу. Волхв, не переставая шуровать кочергой, ухмыльнулся.
— Оно без надобности тебе. Ты у нас, слава Богу, неграмотный. В широком смысле. Царствуй, короче говоря, как умеешь. Это все меня уже не касается. Мое дело — предупредить и...
Волхв вздохнул. И раскаленной кочергой задумчиво почесал себе за ухом. В избе резко запахло мятой.
— И это... В общем, пишите письма. Пора мне. А вам главное — инструкции не забыть.
— Не забудем. — ответил за царя шут. Он был очень серьезен. Бубенчики на его головном уборе почему-то, сталкиваясь, не звенели. Пора было уходить. Но архимандрит таким завороженным взглядом неотрывно глядел на исчезающие в огне документы, что волхв, кидая последние, пробормотал:
— Не боись, святой отец, не боись. Хорошо сожгу. И пепел развею. А то все вы тут с ног да на уши встанете. Официальная версия есть — вот ее по-прежнему и держитесь. Господь создал землю, человека и все такое. Безо всяких там этих самых молекул. Уяснили?
— Абсолютно. — снова ответил почему-то лишь шут. Обременение знанием вдруг сделало его слабым. И потным. И где-то слева внутри что-то то ли потухло, то ли зажглось. Волхв погрозил ему пальцем.
— Ты давай свое дело знай! Смейся, паяц. Смеши. И ничего тебе боле.
— А ты правь, — сказал он царю. — Твердо правь. Ежели что — с тебя спросят. Произошел от кого, не важно. Оно важнее, зачем.
Архимандрит, утирая пот, смотрел в пол. Волхв подошел, присел рядом и заглянул ему в расширенные глаза.
— Не сомневайся. Одна правда сгорела, другая в уме осталась. Третью до людей донесешь. Четвертую кто-нибудь, да поймет. А пятую ни тебе, ни мне не узнать. Главное, сам себе не соври...
... Скрипя валенками по снегу, они ушли еще через пять минут. Когда обернулся архимандрит, избы уже не было. Она почти дотаяла в воздухе. Лишь задняя стена без окна, подрагивая, слегка запоздала. Волхв по-прежнему сидел возле неокруженной стенами, но ярко горящей печи. Когда обернулся царь, не было уже и волхва. Крупная сова сидела на ветке и ухала. Была она почему-то обута в лапти, а в клюве держала пустую черную рамку.
А шут так и не обернулся. Шагал молча. А когда отошли изрядно, сказал царю:
— А ведь это вполне может быть война.
— Гражданская! — тяжело дыша, добавил архимандрит.
— Зато священная, — подумав, ответил царь. — Потому как не тока за тела свои, но и за души воевать будем...
Сказка №52
Это утро его величество государь полностью посвятил многочисленным совещаниям и комиссиям. Совещания сплошь были одно секретней другого, а выездные комиссии комплектовались самыми могучими умами государственных служб. Внезапно изнутри на ключ запирали какую-нибудь из горниц и там подолгу шептались. Потом так же внезапно прыгали в седла, в сани, на лыжи и сломя голову куда-то неслись. Где опять-таки о чем-то шептались. Тяжелая и густая атмосфера секретности повисла над тяжелым и густым туманным покровом утра.
— Не иначе, на большое дело затеялись. Вон как бегают. Аж топот ихний за ими не поспевает, — глядя на проносящуюся кавалькаду, говорил один крестьянин другому.- Поди, опять реформа кака-нибудь. А может, и не реформа. Может, просто забесились слегка. Оно ж не тока среди собачек бывает. Оно и человечки тоже бесются иногда.
— Поди, да, — отвечал ему точно такой же, хотя и абсолютно другой, крестьянин, — Ишь, личики-то у их сурьезны каки! Оно и так. Сурьезные люди сурьезно бесются. А на нас перекинется? Как ты думашь?
Царь и посвященные в суть дела сподвижники понимали, что их странная активность будет рано или поздно замечена. Поэтому многими устами загодя был распущен слух. Будто бы в государстве объявился иностранный шпион. И его, родимого, само собой, ловят то там, то сям. Отрядили даже небольшую ораву солдат с сачками, которые ошивались по тропам и улицам и заглядывали домам и людям в самые неожиданные места.
Последнее же секретное совещание состоялось в полдень на архимандритовой пасеке. Царь, шут, сам владыка, часть духовенства и наиболее надежные из бояр сгрудились у пахнущего медом стола, на котором была разложена карта. На которой были нанесены точные места расположения сил противника. Который впервые был обозначен словесно.
— Дьявол — он и есть дьявол. Что угодно может устроить, — оглядев собравшихся, сказал царь. Все хмурились. Особенно хмурился воевода, которому так и не была поставлена конкретная боевая задача. Ему лишь походя объяснили, что всеобщая мобилизация, пики, щиты и колья пока не надобны. Но что стоять на поле брани нужно твердо и до конца. Он, по его собственному честному признанию, ни хрена не понял из всего того, что ему сказали. Какой-то там волхв, помирая, обратился в птицу типа сова. А перед этим поведал, что над страной нависла опасность. И помер. Как человек. А как сова ухнул и улетел. Вместе с избой. А ты тут теперь воюй хрен знает против кого хрен его знает чем.
— Решительностью и быстротою скоординированных атак! — твердо и четко произнес царь заранее приготовленную фразу, — Искать, хватать и сажать! Весь лес и болота все прочесать! Отыскать их — и к ногтю! Тоись, я имею в виду, ко мне. А мы тут с батюшками разберемся, кто из их дьявол, а кто не очень. Волхв сказывал, что любое обличье может принять. Вот в любом обличье и цапайте. И чтобы ни один не ушел!
— Кто? — спросил казначей. Он по роду занятий тоже очень любил конкретику.
— Все! Лешие, русалки, ведьмаки, ведьмы... — перечислил архимандрит.
— Черти лысые, хмыри болотные, змеи подколодные, чудища огромны, облы, стозевны и лаяй. — дополнил шут.
— Горыныча, ежли в Африке не зимует — обязательно отловить. Или сбить. Ежели сопротивляться удумает. Это тебе лично и зенитчикам твоим дело, — обратился царь к воеводе. Тот слегка просветлел. Кивнул.
— Помните, братие, — звучно произнес, отлипнув пальцами от стола, его святородие архимандрит, — Не только мы, но и они в атаку могут пойти. Потому как нарушилось теперь равновесие главных сил. Добрый дух далеко отлетел, злой же рядом остался. И никому иному как нам с вами, а вам с нами от него в его лице теперя обороняться. Станем же, други мои, крепко, монолитно и вертикально. Обороним отечество от злой напасти! Ибо несть числа врагам нашим, но несть же страху в наших сердцах, и да пребудет с нами мускульная Господня сила, равно как и умственное Господне же совершенство, и да будет так, а не будет боле никак! Тираж пятьсот, корректор Ивашкин, издательство архимандрии, заказ второй!
Последние слова были им зачитаны из листовки, каковая, несмотря на малую грамотность населения, предполагалась к повсеместной расклейке. Собравшиеся торжественно помолчали. И, встав, торжественно разошлись по местам дислокации. Напутствуемые краткими словами царя:
— С Богом, ребятушки! Надерем сику нечистой силе!
Сказка №53
Начало выдалось прекрасным, так как топографическая карта, данная волхвом, оказалась на удивление точной не только в смысле географии, но и в смысле местонахождения баз противника. Горыныча на его личном аэродроме легко накрыли дюжие вооруженные молодцы, которых на каждую его голову пришлось примерно с десяток. Змей как раз находился в очень уязвимой позиции, широко расправив и суша на распорках перепончатые свои крылья. Под реактивным задом его возились, прочищая сопло, чумазые техники. Правая и левая головы спали. Средняя, уставясь в небо, оценивала погоду. Правду говоря, змей находился в нелетном состоянии уже более полугода. Давали о себе знать общий износ конструкции и многочисленные повреждения в крыльях, плохо зараставших после встречи с очень пьяным и очень агрессивным разбойником-Соловьем.
— Правую ногу глянь. Не до конца убирается, — ворчливо говорил Змей хлопочущему под брюхом технику. Тот, держа в руках масленку и схему точек смазки, ковырялся у него в организме.
Из аэродромной избы вышел руководитель полетов, приблизился и, переминаясь, стал напротив голов хозяина.
— Чего тебе? — буркнул змей. Он ожидал опять услышать что-нибудь про грозовой фронт, про ненадежность бортовых компасов и отсутствие на складе взлетных пороховых ускорителей. Змей не любил руководителя полетов, но ценил его как специалиста. А руководитель полетов попросту жалел престарелое чудище, которое за глаза называл "наш ероплан" и берег остатки его здоровья, выпуская полетать лишь изредка и только в идеальную безветренную погоду.
— Так что, изволите видеть, беспокойство некое происходит, — неясно выразился руководитель полетов. Змей пошамкал пастью и повращал глазами, силясь вызвать в себе гневные чувства. Что за глупый, черт тебя подери, доклад?
— Сигнализация по всему периметру сработала. То ли глюк, а то ли нас окружают. Со всех сторон. Я вот спросить хотел, вы в гости-то не ждете ль кого?
Змей раздраженно посмотрел на своего самого умного, но все равно тупого помощника. Ну скажи пожалуйста, какой дурак добром пойдет к нему в гости? Гостей у нас только сам хозяин в острых зубках приносит. Другие случаи в хрониках не описаны.
— Съедим придурка? — не меняя сонного положения, предложила левая голова. Она почему-то больше других голов не любила руководителя полетов.
— Я те съем! Я те съем, дрянь безмозглая! — тут же вскинулась правая. Она была больше левой и гораздо умней, а также единственная из трех носила очки и знала больше четверти алфавита, — Механика, паскуда, на прошлой неделе стрескала? И не подавилась, паскуда! Чтоб ты подавилась, паскуда! Кто теперь закрылки регулировать будет? А?! Тока попробуй мне! Тока попробуй мне еще, вонь носковая! Я те живо глазенки-то поприжмурю!
— Сама-то хороша... Всю тормозную жидкость вылакала... — пробурчала ей в ответ левая. И умолкла. Потому что средняя клюнула ее в темя.
— Заткнитесь обе! — сказала средняя. И обратилась к руководителю полетов. — Кто там еще? Узнай точно и быстренько доложи.
Руководитель вскинул к козырьку руку и четко, по-военному, повернулся. Это было последнее, что он успел сделать согласно уставу боевой летной службы. Дрыгал ногами и мычал зажатым ртом он уже от себя лично, вне распоряжений и приказаний. А возникшие незнамо откуда и скрутившие его молодцы обступили Горыныча. Змей, оглядываясь, беспокойно затрепыхался на деревянных распорках.
— Красота! — довольно сказал один из ловцов, — Надо же, как оно здорово-то вышло, робяты! В гербарии бабочек завсегда сподручней ловить, чем в поле. Экой страшный-то! Истинное слово — не Божья тварь, а дьяволово отродье. Ночью ежли приснится — наутро матрас выкидывай.
Змей напрягся и начал было потихоньку наводить правую, фугасно-огнеметную голову. Но сразу трое пришельцев бодро вскинули над собою огнетушители. А четвертый, хитро прищурившись, погрозил пальчиком в серой асбестовой перчатке.
— Не балуй, не балуй, подколодина! А то шасси выдернем. Али пенную клизму сделаем. Тихо, тихо, родной. Ну-к, робяты! Давай-ка на телегу его грузить...
Сказка №54
В то же приблизительно время на дальнем болоте, в самой топкой и гибельной его части, громкие хлюпающие звуки, перемежаясь с отрывистыми командами, явно свидетельствовали о том, что кто-то почему-то нарушил спокойствие заповедных мест осмысленным и организованным образом.
— Клюквенники идут, — ошибочно предположила кикимора. Она сидела на кочке и, держа на коленях замусоренную голову лешего, пинцетом доставала из нее личинок и муравьев.
— Странно... — прислушавшись, сказал леший, — Вообще-то строем по болоту не ходят. Да к тому ж с корзинками-то железными. Что-то уж гремят больно. Может, солдатики каки заблудились?
— Досмерти испугаем! — отвечала кикимора. И с полным на то основанием. Потому что была гораздо ужасней даже своей знаменитой матери, при одном взгляде на которую даже самые бесстрашные из людей сперва издавали резкий запах и звук, а потом пополняли собой ряды деревенских дурачков и блаженных. Матушка ее погибла трагически, поглядевши лишнего в зеркальную водицу пруда, а доченька от горя и в память о ней подурнела до такой степени, что боялась свое лицо даже щупать.
— Обнаглели людишки! — проворчал леший у нее из-под рук, — В лесу, как у себя дома, ходют. Капканы ставят, силки. Надысь зять ходилкой петлю задел, упал, хрюкалку об дерево разгвоздил. Аж весь мох с башки послетал...
И они на два голоса живо припомнили людишкам все их многочисленные прегрешения перед батюшкой-лесом. Включая вырубки, кострища и песчаные бури, которые, как оба полагали, гнусные человечишки вызывают колдовским образом.
— Им волю дай — они и реки на зиму не льдом, а асфальтом своим покроют! — злобно говорила кикимора, выколупывая вместе с личинками последние древесные мозги лешего.
— Лесника назначили, дураки! — самодовольно вспоминал леший, — Я ему пару раз издали да разок вблизи помаячил — уволился. По болезни. Санитары связанного увезли.
— А я на верхнем суку сидела, а они с топориками до делянки гуляли. А я крикнула — они топорики пороняли. И обратненько-то бы-ыстро бежали! Аж портки на полпути высохли.
— Страшна ты, матушка! — сделал ей комплимент леший. Удостоившись тут же ответного.
— А ты, лешинька, истинно сказать, страх ходячий. Деревянный череп на ножках. Кусок кошмара.
И они ласково друг к другу прильнули. И подумали синхронно о том, как им хорошо хозяйничать на пару в лесу. И как плохо сейчас кое-кому придется. Странные звуки, приближаясь, дополнились тихими голосами. Голоса были уверенные, деловитые, изредка раздавались отрывистые команды.
— Выше подымай. Кусты обходи. Обои хлопушки — товьсь!
Приходите, девки, в лес?В сарафанах или без.?Я вам главное достану?Изо всех семи чудес! —
тихонечко пропел леший. Пола он не имел, но скабрезных песнопений энтузиаст был большой. Кикимора, отпустив его голову, принюхалась.
— Серой пахнет. — сказала она, — Может, из своих кто-то топает? Точно, серой. Надо глянуть бы. А то, может, чертенятушек из садика на экскурсию к нам ведут...
Но она ошиблась. Обе хлопушки, упав прямо ей под ноги, громыхнули так, что во рту у обоих чудищ лязгнули зубы. И временно напрочь отнялись ходилки, махалки, моргалки и все прочие шевелилки. Неторопливые людишки, появляясь со всех сторон, тянули за собой сети. А два метателя, держа наготове пару новых снарядов, наблюдали за чудищами сквозь закопченные стекла.
— Накрепко пеленай! Слоями кутай! — слышались голоса. Нечистая сила вчистую проиграла очередной раунд. Потому что скопом люди трусят гораздо меньше. А предводительствуемые умелым начальством, гораздо более боятся его, нежели супостата. Леший и кикимора были пойманы в ходе общевойсковой операции, которой лично руководил многоопытный воевода. Основные правила были те же, что и при охоте на дезертиров. За исключением разве транспортировки.
— Обвязывай! Подцепляй!
Через болото к дороге тащили их волоком. По дороге — просто катили. Огромный рулон из рыбацких сетей, шурша, полдня перекатывали от места поимки до места сбора. Полдюжины ратников, поворачивая его, старались особенно не смотреть. Хотя смотреть, по правде говоря, было не на что. Плененные впервые за многовековую свою историю, леший с кикиморой были столь морально и друг другом подавлены, что все время молчали. Только лишь скрипели их деревянные, в силу происхождения, члены. Да все больше болели трухлявые, в силу возраста, головы.
Сказка №55
— Лебедей не трогать! — велел царь, оглядывая в бинокль избушку. Ставни которой были плотно затворены, труба убрана внутрь, крыльцо поднято. Старая многоопытная Яга перешла на осадное положение сразу же, как только неведомым образом разузнала, что Горыныч арестован и увезен, а кикимора с лешим пойманы и изолированы в подвале.
— Лебедей-гусей, говорю, не трогать. Тока ежели первые нападут.
Государь любил этих птиц. Охота на них повсеместно была запрещена, а парочка прирученных жительствовала у царицы в зоопарке, удивляя посетителей способностью говорить не только "га-га", но также "го-го" и даже, если им почему-то было смешно, "гы-гы". К самой старухе царь тоже относился вполне неплохо, признавая за ней не только изрядные колдовские, но и положительные людские качества. Правда, время от времени отношения их омрачались. Как, например, в случае с явным идиотом Иваном, которого карга вдвоем с Кащеем уговорила-таки не только притопать в гости, но и погреться в печке до румяной корочки на щеках. Дело, впрочем, спущено было на тормозах, а пару месяцев спустя уже его величество крепко побеспокоил Ягу, гуляя по случаю полугодовщины Нового года и напропалую шаля. Дремлющей избе с дремлющей внутри бабкой были вставлены промеж куриных пальцев и разом подожжены скрученные бумажки. Изба прыгала, как сдурелая, а бабка набила шишек за пять минут больше, чем за все свое далекое детство.
— Может, ультиматум ей зачитать? В мягкой форме? — предложил, мусоля цигарку, шут. Он, в свою очередь, уважал Ягу за умение держаться строго посередине между абсолютно нечистой силой и абсолютно обычными стариками. Иногда советовался с ней по некоторым вопросам. И даже прослушал у нее небольшой курс лекций на тему "Общение с себе не подобными".
— Ей-то, может, и зачитать... — задумчиво сказал царь, — А вот избенка ее особо слушать не станет. Ежели пинаться учнет — мало-то нам не будет.
Он оценивающе глянул в бинокль на покрытые крупными пупырышками длинные мускулистые ноги. Которым, согласно плану, полагалось быть пойманными в расставленные повсюду крепкие силки из толстых веревок. Ступа у бабки, слава Богу, была в ремонте, а на метле старая уже давно не летала по причине ее малой грузоподъемности и пропавшей со временем всепогодности. Отложив бинокль, царь еще раз прикинул в уме предстоящую ловлю. Испуганная смоляным факелом, который должны были сунуть ей прямо в зад, изба предполагалась быть пойманной в силок и опутанной многочисленными канатами. Далее по плану подразумевалось простое конвоирование с полусвязанными ногами под три больших кнута с трех сторон. Царь мысленно снова одобрил план, посуровел лицом и поднял правую руку. Те, кто притаились за деревьями и в кустах, молча приняли сигнал к сведенью и изготовились.
— Ну ты, блин, и подлец, твое невелицецтво! — вдруг раздалось, словно среди ясного неба гром, удивительно объемное и мощное по звучанию шамканье. И клацнула вставляемая в рот челюсть, — Ну ты и гад! Ну и редиска же ты, хрен морковный! Пенсию, говорит, тебе увеличу! А сам бабушку на кичу вздумал определить! Слова сладкие, дела гадкие! Сам за руку здоровался, а сам теперь таксистов и дерьмистов привел! Чучелу из бабушки делать! А тебе, Сеня, стыдно! Рази не я ль с тобой чаи-коньяки гоняла? Рази не мы ль с тобой друг дружке-то лапки жали? Ой, горе мне, старой, горе! Ой, предали меня, пре...
Последние слова ее были прерваны громким лязгом захлопнутого хайла. Избушка, создание вполне автономное, не стала ждать, пока ее арестуют. И прыгнула столь мощно и высоко, и одновременно так далеко, что царь с шутом разинули рты выше всех допустимых норм.
— Уйдет ведь, храмина чертова! — восхищенно прошептал царь. Изба была великолепна в своем могучем прыжке. Тренированная и ухоженная, она и не на такое была способна. Вполне новая, очень крепкая, она легко убегала от тех, кого не могла затоптать ногами. И в два прыжка удалялась на безопасное от любого оружия расстояние. И выдерживала до пяти попаданий из самых ядреных пушек. И...
И только лишь болтала теперь нелепыми куриными своими ногами. Пока ее окружали, обступали и опутывали веревкой. Постоянная забота иногда приносит не те плоды. Хозяйственная бабка совсем недавно заменила прохудившуюся старую крышу новенькой черепичной. Несравненно более красивой и современной. Но и намного более тяжелой по весу. Перевернувшись в полете и шмякнувшись наземь, избушка перестала быть скоростным самоходным убежищем. А ее хозяйка — свободной.
Сказка №56
— А теперь — Бессмертный! — горделиво отставив ногу, крикнул царь в услужливо поднесенный боярином жестяной рупор. Операция по поимке нечистой силы близилась к завершению. Только что из укромного лесного бункера вышли, выползли и вылетели последние ее представители. Пара упырей, оборотень, шишок и безвредный детский бабай с глупой улыбкой на волосатом лице. Мокрую семью водяных вместе с русалками и мальками отловили в пруду чуть раньше, показав издали поочередно спички, фитиль и большой ящик с черепом и костями. Оставался один Кащей. За которым грехов числилось многократно больше, чем за всеми вместе взятыми остальными.
— Выходи, выходи, родимый! — наслаждаясь, продудел в рупор царь. Он был рад встрече с этим врагом. Зловредное бессмертное существо за многие века своей гнусной жизни изрядно попортило крови всем. В самых древних летописях много раз с прискорбием отмечалось, что "урожай плох бысть и мал, бо черен ликом Невмирайло Кощатый поле ногами своя топтаху егда во пьяне носился от туда до сюда покуда не протрезвех". А также, правда, в последние века реже, встречались горькие записи типа "оную бабу прелестныя словесы завлек и подолу ея виру делал, а сам на оную майну, а дитяти ейной кресало в руки давах, отчего пожар и случись". Впрочем, ловим, судим и со всей старинной строгостью наказан Кащей был многажды. Собственно, и феноменальная бессмертность его была опытным путем установлена еще в древние времена. Когда заботой прежних царей он то сиживал по месяцу на колу, то неделю, пуча глаза, висел, а то и разрубаем был в мелкий-мелкий гуляш. Все было бестолку. Лишь относительно недавно, когда бодрый Кащеюшко, крепко выпив и недостаточно закусив, незаслуженно и прилюдно обматерил Муромца — Фортуна оборотила к нему свой аверс. Илья, мужчина простой и грубый, просто и грубо взял бессмертного за портки и поместил в сливочный сепаратор. Отделив душу и отнеся ее в кузню, неутомимый сын, внук и правнук богатырей неутомимо ковал ее трое суток подряд. В то время как тело незадачливого ругателя, помещенное в отверстие самого старого из заброшенных нужников, подверглось такой атаке концентрированных дубильных веществ, что с него сошла половина татуировок. Включая знаменитую лобно-теменную "Убью — умрешь!" Итогом обеих безжалостных процедур стало полное впадение Кащея в ничтожество. Некогда сильное и мускулистое его тело усохло до размеров среднего насекомого, а душа под воздействием температуры и ударных нагрузок превратилась в ржавую маленькую иглу. Которую насмешник Илья поместил, вопреки домыслам, не в живую, а в эмалированную медицинскую утку. На много лет Кащей пропал не только из скандальных, но и из всех прочих хроник. И лишь теперь в какой-то степени восстановился и снова объединил вокруг себя присмиревшую было нечисть.
— Эй, начальник! — послышался из бункера дребезжащий старческий голос, — ты чего попов-то привел? Крестить меня, что-ли, хочешь? Аль научный диспут сегодня будет?
Выстроенные шеренгой батюшки негодующе зашептались. И крепче сжали в руках кресты. И с большой надеждой посмотрели на пушкарей. Которые стояли возле заряженных крупной серебряной дробью пушек.
— Будет, будет! — весело крикнул царь, — И диспут будет, и вермут, и капут тебе полный будет! Выходи, говорю, гажа гадская! Сдавайся!
Государь был вполне уверен в военной своей и моральной силе. Пушкам был даден двойной заряд, прицелы были освящены, батюшки по-очереди читали общеукрепляющие молитвы. Однако Кащей, уголовным своим нутром чуя, что пришли взять живого, затягивал переговорный процесс.
— Я-то выйду! — продребезжал он, — А дурачки твои спужаются и пальнут! Вели им фитили потушить! Да попов своих убери! У меня на ладан рвотный рефлекс!
— Десять, робяты! — обратился к пушкарям царь, — Девять, молодцы. Восемь уже, робятки. Как "один" скажу, так пуляйте. Семь...
— Да погоди, погоди! — всполошился в бункере осажденный, — Погоди, не пали! Обуваюсь я, обуваюсь! Щас-щас я уже, погодь! Пелеринку тока накину! Да галстучек завяжу! Какая ж капитулиция-то без галстучка? Щас-щас-щас! Паричок тока попудрю, и все...
Кащей берег остатки своей былой гордости и величия, поэтому не мог сдаться просто так, как какой-нибудь зашуганный лесовик. И тянул время, ибо прекрасно понимал, что летописец находится где-то рядом и вносит происходящее в историю.
— Шесть, робяты! — прохаживаясь за спинами пушкарей, внятно говорил царь. Попы клялись, что хорошо освященная крупная серебряная дробь покончит с подлым чудищем мгновенно и навсегда. Но это в планы его величества не входило. Чудище требовалось для допроса. Каковой имел своей целью выяснить нечто важное, касающееся благополучия всего сущего. А именно — правда ли, что кое-кто уже прибыл и кое-что уже предпринял.
— Пять, однако. Четыре. А вот и три...
Предусмотрительный Кащей выбрался из бункера задом и с прикрытыми руками глазами. Вторая пара рук вежливо была поднята.
— Вяжи его! — буднично сказал царь. И Кащеюшку повязали.
Напишите, плз, те, кому нравятся эти сказки. Вличку или комментом
