[lukoed]

Вспомнился мне один гражданин, отчаянный спорщик, который начинал каждую новую серию доказательств словами: «Давайте будем рассуждать логически!». После этого он делал кучу малу из всех тем, обсуждавшихся с ним до этого, и после недолгого помахивания перед носом изумлённых оппонентов случайно выхваченными из этой кучи доводами, убивал всех выводом по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька».
Я добросовестно пытался понять, что так сильно возбудило уважаемого sergio pereira lopez-a в рассуждениях «Советской Белоруссии» от 20.09.2002, но единственное, что я уразумел, это то, что товарищ против женского равноправия и очень возмущён тем, что бульбаши позвали америкосов, чтобы те научили их этому. Пусть живут, как жили. А жили хорошо, ни о чём таком не знали. Простые увлечения простой жизни простых людей.

В начале 90-х я провёл неделю на берегу Лукольмского озера. Каюсь, но до сих пор не собрался посмотреть на карте, где это место. Помню, что от Витебска ехал 2 часа на автобусе. Было воскресенье и народ гулял. В каждом маленьком местечке, где автобус делал остановку, нас встречали подвыпившие селяне обоих gender-ов, уже давно стихийно пришедшие к консенсусу по вопросу равноналивания.
Конечным пунктом моего путешествия была маленькая деревенька на берегу озера, состоявшая из 2-х десятков домов и биостанции, где работал мой друг, к которому я, собственно, и направлялся. Коллектив, работавший на биостанции, состоял из начальника, уехавшего якобы в Минск, а на самом деле отдыхавшего у себя на даче, двух лаборантов и трёх студентов Минского Университета, проходивших производственную практику. Без начальника все сразу стали дружной тусовкой, членом которой через пару часов стал и я. Кроме обычного в такой ситуации трёпа и попивания по вечерам казённого спирта, настоянного на зверобое, обитатели биостанции активно изучали флору и фауну озера на предмет поиска панацеи от экологических проблем, возникших в результате ввода в строй огромной ТЭС, построенной на берегу озера и использовавшей его воду как рабочую субстанцию. Тут надо сделать перекур и кое-что объяснить. Кто-то в каком-то «Теплопроекте» поленился хорошо подсчитать тепловой баланс станции или даже вообще ничего не считал, а просто вышел на берег озера, оглядел его необъятную гладь, выкурил пару папирос, отлил и решил, что ни хера страшного от строительства не произойдёт. А когда станцию (крупнейшую в Европе) построили и запустили её котлы, оказалось, что температура воды в озере поднялась на 2 градуса, и в нём разрослись никогда не виданные в здешних местах водоросли. Из-за этого начались постоянные поломки в системе водозабора. Кроме того, нарушилась циркуляция вод в озере, резко ухудшился её химический состав и возникла угроза для котлов. Начальство станции и проектировщики поначалу делали вид, что всего этого как бы и нет, но когда случилась первая крупная авария и большой скандал, решили вспомнить о науке и позвали гидробиологов. Те полистали свои книги и запустили в озеро ракушку дрисену и рыбок, амура и толстолобика. Ракушка стала фильтровать воду, а рыбки поедать водоросль. Но местным окуням, судакам, щукам и ершам не понравились привозные водяные коровы, и они стали интенсивно питаться их икрой и молодняком. Тогда решили всю лишнюю рыбу из озера выловить и поручили эту ответственную миссию аборигенам из той самой деревеньки, в которую я попал. До ответственной миссии деревеньку хотели было ликвиднуть, так что это была единственная причина, по которой она вообще сохранилась на лице Земли.
Все эти подробности я узнал позже, а в первый вечер с удивлением наблюдал за сценой прибытия рыбаков с путины и взятия студентами анализа крови у пойманных рыб. Но всё по порядку. Обитателям биостанции, как это ни пошло, но надо было чем-то кормиться, а с продуктами в деревеньке дело обстояло неважно. Магазина там отродясь не было, автолавка не приезжала по причине абсолютной непроходимости дороги, а местные на биостанцию ничего не продавали, так как считали её дьявольским местом, из-за общения с которым может сдохнуть их скотина. Появлению подобных суеверий способствовали и извечная вера деревенских во всякую чертовщину, и малопонятные, похожие на колдовские обряды, манипуляции по отбору проб работниками биостанции. Ездить на лодке на ТЭС, где был магазин, мы тоже не могли, так как начальник зажилил казённый мотор, а махать на вёслах туда и обратно несколько часов было лень. Выход был найден в том, что биостанция распространила свои исследования на рыбацкий улов. Малая лепта отбиралась ежевечерне путём взятия анализа крови у двух самых больших лещей, какие только можно было найти в улове. Студенты делали маленький надрез у основания хвоста рыбины и выдавливали капельку бесцветной жидкости в пробирку. После этого местные брезговали брать у них рыбу обратно, и она шла к нам в суп. Большая лепта в виде ведра рыбы выдавалась как плата за дневную работу в бригаде рыбаков «помоганцем». Все мы выполняли эту работу по очереди. В один из дней «помоганцем» стал я. Нужно сказать, что до этого мне приходилось добывать рыбу только спиннингом, удочкой или подводным ружьём, поэтому было даже интересно, как это будет ловить её сетью.
Артель рыбаков состояла из 8 человек. Вид у всех был далеко не рыбацкий. В нелепой поношенной одежде, в которой с трудом угадывались бывшие серые или коричневые пиджаки, в разнокалиберной обуви и шапках всех сезонов, с мучнистыми испитыми лицами и худые той особенной худобой, которая приобретается только в результате многих лет усердного пьянства. Девятым был я, а десятым шкипер Шум’ан. Вот так, с ударением на втором слоге. Впрочем, может он был не шкипер, а директор ТОО или менеджер, я так и не узнал, как называлась его должность, но, так или иначе, личностью он был примечательной. Лицом он был как две капли воды похож на отца Григория Мелехова из «Тихого Дона» с Гриценко и Быстрицкой, а всем обличьем на капитана Сильвера из «Острова Сокровищ». Одноглазый, на деревянной ноге, казалось, что вот прямо сейчас ему на плечо сядет попугай и закричит «...пиастры, пиастры...». На голове у Шумана была роскошная морская офицерская фуражка с бывшим когда-то белым верхом, без которой мне так и не довелось его увидеть за все две недели пребывания на биостанции. Чем меня ещё поразил Шуман, это то, что он не матерился. Не то, чтоб вообще, но в должности никогда.
Итак, мы все собрались и стали грузиться на корабль. Это тоже было нечто. Я имею в виду корабль – плоскодонный, с невероятно высокими бортами в носовой части и кормой почти на уровне воды, и, в довершении всего, над ним, подобно голубятне, торчало нечто самодельное, откуда наш пиратский капитан с гордым видом обозревал окрестные воды. Впрочем, как мне удалось выяснить, это сооружение было вполне функционально. Глядя с высоты, можно было видеть, где есть рыба. А корабль, как оказалось, в своё время был переделан для съёмок какого-то кино, потом долгое время где-то ржавел и разваливался без употребления, пока кому-то не пришло в голову запустить его в воды Лукольмлья. Рыболовных функций наш кораблик выполнять не мог, для этого он не был приспособлен, за него это делали две большие деревянные шаланды, которые он за собой таскал на буксире. Меня несколько смутило, что никто из членов команды не нёс с собой ничего похожего на еду, а ведь мы отправлялись на целый день, и ещё меньше я стал понимать, когда на мой вопрос, как с этим быть, один из моих будущих сослуживцев ответил, что у них всё в порядке и даже для подтверждения своих слов вынул из кармана и показал мне луковицу. Покрутив и спрятав луковицу, он добавил малопонятное:
- «Привезут, когда надо будет».
Наша путина проходила так. Участок воды вблизи песчаного пляжика обносился сетью, сбрасываемой с двух шаланд, медленно плывущих по дуге в разные стороны друг от друга. Оставшиеся на берегу занимались тем, что прикрепляли к забитой глубоко в песок металлической трубе нечто, состоящее из верёвок и блоков, в чём я с удивлением узнал полиспаст, виденный мною до этого только дважды, один раз в кино про эпоху парусников, а второй в задачнике по физике. Шуман не делал ничего, вежливо занимая меня разговорами о погоде и перспективах улова. Когда я поинтересовался, а в чём, собственно говоря, заключаются мои обязанности, он туманно ответил, что главная моя работа впереди. Наконец сеть была закинута, её концы выведены на берег, один прикреплён к полиспасту, другой к ещё одной металлической трубе, мужички перекурили и начали вытягивать сеть на берег. Где-то минут через 20 стали появляться первые признаки того, что в сети что-то есть. Появились и первые гости на мотоцикле с коляской, увидев которых, Шуман как-то остекленел, сразу став неприступным. Мужички, тянувшие сеть, тоже приободрились, их матюги стали громче и держаться они стали как-то собраннее. Я понял, что что-то будет.
Когда мотня сети подошла совсем близко к берегу, я отвлёкся – было интересно посмотреть, что там попалось, а пока я смотрел, гостей заметно прибавилось, и мотоциклетных и автомобильных. Довольно быстро выяснилось, что все они приехали за свежей рыбой, и, по-видимому, всё это происходило много, много раз, до того отработаны были все детали процесса. Рыба шла в обмен на «чернила», таким термином обозначалась местная фруктово-ягодная отрава в 750-ти граммовых бутылях, и «белила» - водку, судя по этикеткам, тоже, по-видимому, местную, по таксе за бутылку – ведро. Ведро, правда, было маленькое, на взгляд литров 7 или 8. Судак, крупная щука, лещ шёл за водку, окунь и плотва товарных размеров – за «чернила». За угря цена была двойная. Обмен закончился очень быстро, чувствовалась большая практика. Гости умчались, остаток улова – рыбок размером с палец, свалили в ящики, артель села кружком и занялась уничтожением добытого. Тут выяснилась одна интересная деталь. Я и раньше обращал внимание, что в каждой местности лучшей закусью считается что-то своё. В Волгограде, например, при выпивке «по быстрому» запивают кефиром, а вот на берегах Лукольмского озера и «чернила», и «белила» заедали только луком. Естественно, что мне тоже было предложено разделить пиршество на равных. Я честно признался, что как городскому мне столько не выпить, что было выслушано со снисходительным пониманием, тем более, что Шуман многозначительно добавил, что «... у него главная работа ещё впереди...». Спиртное было уничтожено в мгновение ока, сказалась тренировка. Команда, уже слегка поддатая, вернулась на корабль и мы поплыли к следующему пляжику. Всё, что я описал, заняло немногим более 4-х часов, и, как оказалось, имело название – «тоня». Таких «тоней» за день мы сделали три, и каждый раз всё повторялось – и обнос сетей, и полиспаст, и обмен, и «чернила», только со всё растущей деградацией. Мужички потихоньку пьянели, на некоторых участках сети грузила захлестнули поплавки, улов становился всё меньше, кто-то уже оступался и падал в воду, так что без особых разъяснений я допёр, что моя основная работа это быть спасателем. Третья «тоня» напоминала упадок Римской Империи. Сеть уже практически ничего не ловила, так она перепуталась, все бестолково толкались, мешая друг другу, Шуман уже не покидал своего мостика, так как не мог оторваться от штурвала, часть команды была в состоянии только ползать по палубе, а я был на разрыв. К этому времени каждым было выпито по 2 бутылки водки и по 3 бутылки «чернил». Я бы от такого количества уже бы умер.
Возвращались мы в седьмом часу. Наш корабль уткнулся носом в прибрежный песок, на берегу стояли жёны моряков. Команда представляла собой 8 бесчувственных тел. Доставить их на берег не представлялось возможным. Я в растерянности оглядывался на Шумана, но тот ничем не мог мне помочь. Все свои оставшиеся силы он тратил на сжимание штурвала, и, чтобы шевелить языком, сил уже не было. Жёны, стоявшие в ожидании, стали выражать нетерпение. Постепенно из их выкриков я понял, что от меня требуется просто выкинуть всех за борт, прямо в воду, но на это у меня не хватало решимости, так как я боялся, что они просто утонут. Всё разрешилось само собой. Один из бедолаг, переворачиваясь с боку на бок, выпал за борт сам. Тут же одна из женщин, подобрав подол, зашла в воду, схватила мужика за волосы, выволокла его на мелководье, так что голова его оказалась на берегу, отряхнула руки от песка и ушла доить корову. Оставшиеся загомонили, подбадривая меня. Да я всё уже сам понял. Выбросив всех за борт, я взял своё ведро и пошёл на биостанцию. Шуман так и остался на своём мостике. Жены его на берегу не было.
Шуман пришёл к нам часа через два, когда мы уже успели сварить уху и поужинать. Ему заметно полегчало, только речь была какой-то растянутой. Как оказалось, он пришёл, чтобы, как гостеприимный хозяин, справиться, всё ли было в порядке, довольны ли мы рыбой, которую нам дали, и ещё несколько таких же глупостей. Впрочем, затянувшийся обмен любезностями быстро закруглил один из лаборантов, мой приятель, оставленный начальником за старшего, принеся стакан спирта. Я понял, что это тоже часть ритуала. Шуман замолчал не сразу. Произнеся ещё несколько вежливых фраз и дав себя недолго поуговаривать, он принял угощение. Принял, как-то неестественно повернулся и рухнул с деревянного крыльца в растущие вокруг заросли крапивы. Я было дёрнулся, но приятель меня остановил.
- «Он каждый вечер так. Оклемается и сам уползёт».
И, действительно, через час его уже у крыльца не было.

Эта история вспомнилась мне сейчас, когда lopez напомнил мне о Белоруссии. Какая связь здесь с политкорректностью? Да, пожалуй, никакой. Политкорректность и те люди, о которых я написал, существуют как бы в различных непересекающихся измерениях Впрочем, не все. Два лаборанта стали профессорами. Один в Техасе, другой в Мериленде.